Главная

 В этом году исполняется 75 лет со дня окончания Второй мировой войны – самой кровавой войны в истории человечества, принесшей неисчислимые жертвы и страдания. Дело историков, политиков, социологов изучать, как и почему появились в XX веке тоталитарные режимы, приведшие мир на грань катастрофы, почему стало возможным само существование этих режимов в центре Европы, в сердце “цивилизованного” человечества. Но важно, чтобы за исследованиями глобальных событий и проблем не исчез, не растворился человек с его болями, надеждами и тревогами.

 

Наше проект – лишь маленький шаг на пути к этой большой цели. В нем собраны рассказы-свидетельства непосредственных участников произошедшей трагедии. Каждый из этих людей прошел свой неповторимый путь по дорогам войны, вынес свое понимание происходившего, свою память, с которой он поделился с нами.  

 

 Савелий Хонанович Хенкин

 Савелий Хенкин – известный врач, более тридцати лет возглавлявший урологическое отделение Республиканской больницы, организатор урологической службы Карелии, заслуженный врач России, заслуженный врач Карелии, член правления Петрозаводской еврейской религиозной общины. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За взятие Кенигсберга», «За боевые заслуги», «За победу над Германией»; есть и другие награды.

 Родился я в Смоленске, хотя вся моя родня по материнской линии жила в еврейском местечке Рудня, что под Смоленском. Почти каждое лето вся наша большая семья собиралась там. Дед – из николаевских солдат, кузнец, прослужил лет двадцать – был очень набожным, соблюдал все еврейские законы. Поразительно, что он смог сохранить в себе это, пройдя через русскую армию. Демобилизовавшись, возглавлял хевра кадиша – похоронное братство. Мой папа – портной. Был мобилизован в армию в 1913 году, с первых дней войны был в Брусиловской армии. На фронте был отравлен газами. Еврей-фельдфебель, Георгиевский кавалер. В Смоленске папа работал у своего дяди – у них была совместная мастерская.

В доме всем руководила бабушка, у нее было тринадцать детей, и весь дом был на ней; деду было некогда – он молился. (Первые деньги, которые я получил в училище, я послал именно бабушке.) Дети стали подрастать, и моя мама помогала их воспитывать. Она была портнихой-белошвейкой. Шила на дому – ее приглашали на несколько дней, она жила у заказчиков и шила. Мама всю жизнь много помогала своим братьям и сестрам. Дома у нас тоже главой была мама, папа только добывал деньги, а все остальное – на маме. Когда дядю раскулачили – при нэпе он взял в аренду яблоневый сад, – так именно мама поехала в Москву к Калинину хлопотать за него.

Когда в 1932 году в Смоленске начался голод, мы переехали в Ленинград – там жила папина сестра, и все разместились в ее большой комнате в доме на углу Литейного и Некрасова. Позже мама купила маленькую комнатку в тринадцать метров у спившегося хозяина (как оказалось, он был из князей Милославских), потом мы переезжали несколько раз, и перед войной у нас была большая, в 45 метров, отделанная мореным дубом комната с четырьмя окнами на улице Каляева (Захарьевской). Там раньше было пограничное управление, и это, очевидно, был чей-то кабинет. Отсюда я и ушел на фронт.

Я окончил десятилетку. 21 июня у нас был выпускной вечер. Был очень хороший светлый день, все пошли гулять на Неву. Часа в три ночи мы увидели, что по Неве идут подлодки в сторону Ладоги, но не придали этому значения. Я лег спать, встал поздно, часов в двенадцать. Слышу – мама плачет. Война! Хотя тогда все думали, что это ненадолго… Паники в городе не было. Я с мальчишками побежал в военкомат, нас оттуда выгнали – не до вас, мы тут сейчас с пятидесятилетними разбираемся. Над Ленинградом появились аэростаты. Начали приходить повестки. Через два дня пришла повестка и нам: сдать транспортное средство –  велосипед.

У меня с детства была тяга к медицине, думал учиться в Военно-медицинской академии. Но там набора не было, и мне посоветовали пойти в военно-медицинское училище, где готовили фельдшеров. Я показал аттестат, прошел военную комиссию, и меня приняли. Тут вышел приказ Ворошилова: «Ленинград в опасности, ни шагу назад!» Нас подняли по тревоге и послали копать окопы, одних – под Пулково, других – под Лугу. Мне тогда еще не исполнилось восемнадцати лет. Копали мы дней пять-шесть. Начались бомбежки. Нас привезли обратно в училище, а в конце июля все училища эвакуировались из Ленинграда.

На Финляндском вокзале нас погрузили в теплушки и повезли куда-то в сторону Тихвина. Куда точно – мы не знали. Кругом уже бомбили, но в наш эшелон попаданий не было. Недели две мы тащились, пропуская эшелоны, шедшие на фронт, и оказались в Омске. Город тыловой. Там было медицинское училище, на базе которого расположились несколько эвакуированных училищ, одно из них – Первое ленинградское медицинское училище, где я и учился. Кормили так: утром каша перловая, вечером каша овсяная и хлебная пайка. Проучились восемь месяцев вместо трех с половиной лет. Нам смогли дать только самые необходимые, элементарные знания: как оказать первую помощь, наложить жгут, развернуть медпункт. В марте 1942 года состоялся выпуск.

Меня спросили, на какой фронт хочу. Я ответил: «На Ленинградский». Направили в Москву, в штаб Западного фронта. Там уже нас начали раскидывать по армиям. Мне предложили остаться в госпитале, где был сортировочный пункт. Но я отказался, сказав, что хочу на фронт. Нас, человек восемь, послали в 20-ю армию под Волоколамск. Первоначально она стояла на границе, отступала, дошла до Вязьмы, была разбита, переформирована и оказалась под Москвой. Командовал армией генерал Крейзер.

Туда я и прибыл, и меня отправили в 8-й гвардейский корпус, в 150-ю бригаду, которой командовал генерал Рохлин. (Она потом вошла в дивизию, бравшую Рейхстаг, но я был уже в другой части.) Попал в минометный полк командиром санитарного взвода: я – старший фельдшер, два санинструктора, две медсестры и санитарка.

Тогда готовилось наступление на Ржев. Мы были в блиндаже с несколькими офицерами. И вдруг снаряд попал прямо в наш блиндаж. Я не помню ничего. Нас откопали, несколько человек погибли. Когда меня доставали, мне показалось, что был очень яркий свет, и цвета какие-то невероятные! У меня отнялась речь, постоянно шумело в ушах, ночи не спал…. Контузия. Хотели эвакуировать, но я отказался. Отправили в Москву на консультацию. Пробыл недолго, предложили «списать», но я опять отказался. Немного подлечили и отправили обратно в ту же часть. Я не мог говорить месяца три. Со временем речь стала восстанавливаться, но до сих пор, стоит немного поволноваться, как появляется спазм, и я не могу сказать ни слова.

Потом началось большое наступление на Ржев. Там были тяжелые бои, очень много раненых. На одном участке на реке Вазузе стоял монастырь Хлепень. Немцы свой высокий берег облили водой, и все превратилось в сплошной лед. А приказ: «Наступать!» Мы месяц не могли ничего сделать. Тогда прислали батальон штрафников. Им сказали: «Возьмете Хлепень – всех подчистую». Среди них процентов пятьдесят были уже в возрасте: бывшие военные, полковники, один генерал был, много евреев из политработников, одним словом – политические. Подослали «Катюши», и взяли! А у многих даже автоматов не было, с винтовками старыми шли, ружья противотанковые – на двоих одно. Немцы бомбили по-страшному. Реки крови. Сколько там осталось навсегда! Как меня там не убило? Наверное, судьба. (Об отношении к жизням солдатским во время войны сейчас много написано. Чего стоит, например, крылатая фраза: «Оружие добудете в бою!» Я помню, как после Ржева нас отправили на пополнение. Пополнили таджиками, а они по-русски не понимают. Когда спросили командира, как же они будут воевать, тот ответил: «Ничего, лишнюю пулю задержат!»)

Я верю в судьбу. Ведь сколько было случаев, когда, казалось, невозможно было уцелеть. Но, вопреки всякой логике, я жив! Например, шел с передовой. И вдруг прямо над головой вой, и шлеп рядом – мина! И вертится. Я как стоял, так и остался стоять, смотрю как завороженный. Она повертелась, повертелась, но не разорвалась. Я подошел, пощупал – еще горячая.

В другой раз сижу, пишу письмо маме (ее эвакуировали по Ладоге в Башкирию). У меня была двуколка, чтобы раненых вывозить, лошадь, медикаменты всякие. Падает снаряд, и я чувствую, что весь мокрый, пахнет лекарствами. Оглянулся – вокруг кровь, лошадь убита, все разворочено, а меня даже не задело.

Однажды звонит командир: «Сообщили из разведроты: разведчик ранен, лежит на нейтральной полосе. Его вынести надо». «Есть!» Пополз по минному полю. У него было очень редкое ранение в шею. Обычно от этого погибают, а он дышит и клокочет кровью. Нас в училище этому не учили. Я беру пакеты, перевязал через подмышку. (Очень часто приходилось принимать решения тут же, на месте, и решения неординарные.) Тащил я его шесть часов. Лег набок, положил его на одну ногу и так подтягивал. Но главное – надо было его вытащить вместе с оружием! Оружие ни в коем случае бросать нельзя было, любой ценой, даже ценой жизни! А поле минировано. Как на эти мины не наполз, не знаю. Я о них даже не думал – мне надо было вынести раненого. Дальше уже отправили его на собачьей упряжке. Я даже фамилию его запомнил – Петухов.

Одну девушку спас, у нее было тяжелое ранение в живот. Тоже с нейтральной полосы. Вытащил я с поля боя 37 раненых! Все это под огнем, и каждый раз – особый случай, своя маленькая история…

Под Шяуляем шли тяжелые бои, и оказалось, что одни наши части ушли вперед, а те, которые не успели переместиться, остались на местах, среди них и наш минометный полк. А немцы неожиданно разгрузились совсем рядом. Нам приказ: «Ни шагу назад!» Вырыли окопчики, сидим в них, и была у нас мина противотанковая на веревке метров в пять. Нас научили: «Видишь, танк идет – и ты подтягиваешь эту мину под танк». Что от тебя после этого останется – всем понятно. Мы уже все попрощались друг с другом. Но подоспела наша дивизия, и они прямо через наши головы пошли...

Однажды я был представлен к ордену Красного Знамени. После боя, когда из минометного полка осталось человек пятнадцать, нас всех построили: «Надо решить: или всех к награде, или в партию». Ну, понятно, в партию!

После Литвы мы повернули на Кенигсберг. Ко мне подошла девушка: «Вы сейчас наступаете на Таураге. Там у меня дедушка был раввином. Прихожане отдали ему все свои ценности, он спрятал и сказал, что тот, кто останется живым, пусть заберет. Я нарисую вам место, где это все спрятано». Я отказался, сам не знал, где буду. Когда освободили город, появилось местное население. Многие были в концлагерях, кого-то прятали литовцы. Я сам видел несколько еврейских семей, которых литовцы спасли. «Воровали» их из Вильнюсского гетто и по ксендзам передавали.

Подошли к реке Прегель. Надо было переправляться. Уже была ранняя весна. На мне шуба, сумка, автомат, за спиной шины на случай переломов. Мы, несколько человек, сколотили из выброшенных шкафов плот и стали переправляться. Но невдалеке разорвалась мина, поднявшая большую волну, и мы все оказались в ледяной воде. Не всем удалось выплыть… С нами был минер, причем ему было уже под пятьдесят, так у него на спине была «плита» от миномета (оружие бросать нельзя!), это килограммов восемьдесят. Когда мы выбрались на берег, я решил, что он погиб, но он выплыл вместе с этой плитой!

Первая атака на Кенигсберг захлебнулась. Через месяц началось второе наступление. За это время сменились командующие: сначала был генерал армии Черняховский (в его честь назван город Черняховск), затем генерал армии Баграмян, потом – маршал Василевский, и на самый штурм уже назначили маршала Жукова.

Кенигсберг – город-крепость – считался неприступным. Сооружения построены еще в конце XIX века, целая система фортов, с подземными переходами, связывающими их все в единую систему. И действительно, когда уже взяли город, было непонятно, как это удалось. Каждый форт, кроме надземной части, имел еще несколько подземных этажей, многое было окружено рвами, наполненными водой. Простреливалось все вокруг. И все же взяли. Пятнадцать человек получили звание Героев Советского Союза.

После взятия крепости больших боев уже не было. (Подземный бункер, где была подписана капитуляция, находится в центре города; сейчас в нем расположен музей.) Там 25 апреля для нас окончилась война. На сказали, что в городе все отравлено, ничего нельзя было ни есть, ни пить. Под расписку: если рядовой что-нибудь съест, то расстреляют командира. Но когда комендант сдался в плен, выяснилось, что был такой приказ, но его не выполнили.

Закончилась война. Нестроевых и тех, кто старше пятидесяти лет, отправили в резерв, часть – на войну с Японией. Нас послали в Литву – ловить «лесных братьев». Они хорошо были подготовлены для партизанской войны. Много жертв было. Так что я еще год воевал после войны.         

Что дальше? Я – старший лейтенант (уже много позже имел звание подполковника медицинской службы), кадровый военный. Подал рапорт на учебу в Академию. Сдал одиннадцать экзаменов, прошел все медицинские комиссии, признали годным. Но тут мне сообщают, что повторная заочная комиссия меня забраковала. Тогда прошу уволить меня из армии, но мне говорят, что я еще могу служить. «Как же так – учиться не могу, а служить могу?» «Не разговаривать! Кругом!»

Со мной вместе поступал Герой Советского Союза, еврей (забыл фамилию). Он сказал: «Пришел приказ евреев не принимать, всех будут назад отправлять. Я-то поступлю, но я один. Увольняться тебе надо. Начальник отдела кадров медицинской службы армии генерал Волынкин сейчас навеселе, ты подойди к нему, а я его подготовлю». Я к нему. Тот: «Чего хочешь?» «Хочу уволиться и учиться». «Приходи завтра». Прихожу завтра, а он: «Кто такой?» Не помнит. Я объяснил. «Ну, ладно, я уже опохмелился, добрый. Пиши бумагу». И подписал: «Удовлетворить. Волынкин».

А уже октябрь, учеба идет. Поехал в Первый медицинский институт. К счастью, директор института был в отпуске, а вместо него профессор Хвеливицкая, еврейка. Я ей все объяснил, показал бумагу с экзаменационными отметками. «А что, не взяли еврея? Ха, ха, ха!» Тут же написала: «Принять». Вызвала декана, а та тоже еврейка. Посмеялись. Так я поступил в институт. Учился хорошо, был председателем профкома института, мой портрет висел на Доске почета… Но это уже другая история.

Записал Дмитрий Цвибель

 2005 г.

 

Наш календарь
27 28 29 30 31 01 02
03 04 05 06 07 08 09
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 01
Контакты

2013 © Еврейская религиозная община

185000, Республика Карелия,
г. Петрозаводск,
ул. Герцена, 18,
тел.: (8142) 78-39-38
e-mail: talit@karelia.ru

Сайт создан в
Студии Медиавеб