Главная

 

В этом году исполняется 75 лет со дня окончания Второй мировой войны – самой кровавой войны в истории человечества, принесшей неисчислимые жертвы и страдания. Дело историков, политиков, социологов изучать, как и почему появились в XX веке тоталитарные режимы, приведшие мир на грань катастрофы, почему стало возможным само существование этих режимов в центре Европы, в сердце “цивилизованного” человечества. Но важно, чтобы за исследованиями глобальных событий и проблем не исчез, не растворился человек с его болями, надеждами и тревогами.

 

Наше проект – лишь маленький шаг на пути к этой большой цели. В нем собраны рассказы-свидетельства непосредственных участников произошедшей трагедии. Каждый из этих людей прошел свой неповторимый путь по дорогам войны, вынес свое понимание происходившего, свою память, с которой он поделился с нами.

 

Залман Кауфман

 ЗЯМА

(Фрагмент. Продолжение)

 На город двинулись танки, завязался короткий, но жестокий бой. Я корректировал огонь, но вскоре связь прервалась, наша последняя пушка, вывезенная с таким трудом с самой границы, умолкла. Ее расстреляли. Погиб и расчет, среди которого и Юрка Орлов, наш шофер, лихач, хулиган, но отличный и надежный парень. Это он смог переправить машину с пушкой на другой берег Днепра, чтобы уложить ее и себя под тихим городком Вязьмой. Из тех 26, оставшихся из одиннадцатитысячной 6-й артбригады, стоящей на границе, осталось всего несколько человек. Такой страшный счет предъявляет война. Hac, оставшихся, влили в сильно поредевший 442-й артполк 152 мм гаубиц-пушек. Я снова стал командиром отделения разведки батареи, корректировщиком. После падения Вязьмы полк отправили на берег Волхова. Там немцы рвались к нашей северной столице. Но и на берегу Волхова закрепиться не удалось. И снова отступление. Тяжелую технику под непрерывными бомбежками, увозили через сплошные болота. Сдали Тихвин, но ненадолго. Уже в декабре этого же 1941 года город был отбит. Это был первый город, освобожденный нашими войсками. Первая победа! Мы снова вышли к Волхову.

Моя работа разведчика связана с обнаружением целей, сообщением на батарею, которая стоит за несколько километров от передовой, и корректировкой огня. Разведчик – это глаза и уши батареи, и он должен находиться на передовой, в передовых порядках пехоты, он все видит, все знает. Жизнь на передовой сопряжена с риском, постоянными потерями, бесконечными смертями, но постепенно с этим сживаешься, к этому привыкаешь, притупляется осторожность, появляется какая-то беспечность, даже ухарство. Передовая – это изорванная земля, покореженные, изломанные деревья, полуразрушенные землянки и непролазная грязь, все разбито, разбросано, запах взорванного тола, дыма, человеческих испражнений и сладковато-тошнотворный – разлагающихся трупов. Когда линия фронта отодвигалась, убитых собирали и складывали на телегу, а зимой, замерзших в разных позах, на деревенские сани-розвальни. Чтобы не выскальзывали, перевязывали веревками. Свозили к большим бомбовым воронкам, кого смогли, раздевали (одежда шла заключенным). Наполнив, забрасывали комьями мерзлой земли и снега.

Кормили скромно. Неуемное чувство голода не покидало. Кухня располагалась на батарее, возле пушек, в четырех-шести километрах от передовой, еду нам приносили. В рацион неизменно входили сухари и сто граммов водки «наркомовские», для смелости – без них под пули идти совсем непросто. Я всегда имел флягу с водкой, на случай ранения. Сухари раскладывали на кучки, и для честного дележа один солдат отворачивался, другой спрашивал: «Кому?» - и тот называл. Иногда, когда наши окопы были близко от немецких, те, издевательски, кричали: «Рус, кому?»

Тех, у кого нервы не выдерживали ада передовой и пытались бежать, специальные чекистские заградительные отряды перехватывали и тут же расстреливали, иногда показательно –  для острастки другим. Трудно забыть совсем мальчика с тонкой шеей, в непомерно большой гимнастерке и несуразных ботинках с обмотками. Видимо, из интеллигентной семьи. Он плакал и молил: «Больше не буду. Не стреляйте. Мама будет плакать». Я отвернулся, закрыл глаза и заткнул уши.

После Тихвина была Малая Вишера, за ней деревня Некрасово, где вместе с пехотой ходил в атаку. Как говорят, в атаку ходят лишь раз, потом или «наркомздрав», или «наркомзем». Ходил статистом, создавая видимость большой численности, оружия у меня все еще не было, и не только у меня. Политруками был брошен клич: «Оружие добудешь в бою!» Ни больше и ни меньше. Но у меня была ракетница и пара ракет. Немецкий пулемет, стрелявший из дзота, не давал поднять головы. Я лежал в глубоком снегу где-то у самого края фланга. Мне удалось обойти этот дзот и пальнуть в него ракетой. Пулемет замолк, облегчив нам жизнь. К вечеру немцы все же отступили. От деревни ничего не осталось, лишь развороченные печные трубы, какие-то бревна, доски, разбитые немецкие дзоты и трупы, трупы, трупы – немецкие и наши. Я с интересом рассматривал место, где недавно были живые немцы. На снегу сидел один из них, раненный в обе ноги, без шапки, несмотря на крепкий мороз. Ветер теребил его жидкие белесые волосы. Несгибающимися отмороженными руками он, ткнув себя в грудь, безнадежно бормотал: «Рус, стреляй!» Я не обратил на него никакого внимания. Но позади раздался выстрел, я обернулся. Молодой пехотинец поправлял на плече винтовку. Немец лежал на боку, возле его головы багровел снег.

- Ты его? Зачем?

- Да жалко, мучается человек без рук, без ног, – добродушно ответил тот.

Эта смерть, среди сотни виденных, почему-то запомнилась.

В следующую деревню Папоротное, лежавшую по дороге к Волхову, я с моими разведчики вошли первыми. Ночью мы подошли к деревне, не встретив немецких постов. Она была мертва – ни огонька, ни звука. Подойдя к крайней избе, я тихо постучали в окно. Напряжение предельное, в руках гранаты. Если в деревне немцы, нам не здобровать – что наша пятерка сможет сделать против гарнизона. Конечно, мы рисковали. Что поделаешь, такая у нас работа. За стеклом появилось  несвежее и перепуганное женское лицо. Немцев в доме не было. Не было их и в деревне, ушли вечером. Дорога, ведущая в деревню, была минирована, но очень небрежно. Торопились.

Затем кровавые бои на Волхове, между деревнями Ямно и Шевелево, расположенными по обе стороны реки. Немцы, закрепившись на противоположном высоком берегу, находились в выгодном положении. Ночью пришлось идти на другую сторону выяснять обстановку. Но ночь мало отличалась от дня: осветительные ракеты почти без перерыва висели над рекой. Реку форсировали по льду. Тяжело, с большими потерями. Лед был густо усеян замерзшими трупами. Ползли от трупа к трупу, прикрываясь ими. Одного разведчика оставили на льду. На утро комвзвод, по уму и интеллекту мало чем уступающий незабвенному младшему лейтенанту Зиме, приказал снова идти на лед, теперь уже днем, и выяснить судьбу разведчика. Каждый метр льда просматривался и простреливался. Это – верная смерть, даже если и ранят, никто не пойдет днем тебя вытаскивать, замерзнешь. Доказывать что-либо бессмысленно. Пришлось надеть маскировочный халат и ползти к реке. У уреза льда заглянул в пехотную землянку. Там майор с медсестрой, сидя на ящике из-под снарядов, глушили водку. Поинтересовавшись, куда я ползу, медичка весьма круто высказалась, назвав меня, комвзвода и разведчика, что на льду, коротким русским словом. Покопавшись в каких-то бумажках, налила кружку водки: «Пей, –  и она снова повторила это слово, – ночью я его выволокла. Он в санбате» – и отломила хороший кусок колбасы. Лексикон сестрички меня ничуть не смутил, это был мой лексикон. На фронте мат был главным составляющим любого разговора. Матерными словами выражали все – и ненависть и любовь, и хорошее и плохое. Матерились, не замечая этого.

Возвращаясь, наткнулся 45-ти миллиметровую противотанковую пушку. Из-за большой уязвимости ее прозвали: «Прощая, Родина!» Вот, и возле нее была воронка, и расчет был мертв. Пушка исправна. На немецком берегу хорошо просматривался миномет, обстреливающий наш берег. Захотелось похулиганить. Наведя канал ствола дал по нему парой снарядов. Миномет замолк. Это взбесило немцев и они со всех видов оружия открыли по нам шквальный огонь. Ответить было некому и нечем – почти все лежали на льду, уже присыпанные снегом. Едва успел прыгнуть в какую-то яму, где и отсиделся. Когда я пришел, комвзвод спросил: «Какой раздолбай там стрелял из сорокопятки? Фрицы нас чуть не накрыли». Я молча пожал плечами и придвинулся к огню – сильно замерз.

 

Как то, находясь в разведке, я тихо продвигался в густых зарослях ивняка и неожиданно лицом к лицу столкнулся с немцем, видимо, тоже разведкой. Он оказался испанцем из «Голубой дивизии», воевавшей на стороне Германии. Он не успел взбросить автомат, а мой пистолет лежал за пазухой фуфайки. Мы схватились, завязалась рукопашная. Я старался прижать его к себе, чтобы он не смог в меня развернуть автомат. Сильным ударом каски испанец разбил мне лицо, выбил зубы, разбил нос. Вся его физиономия была измазана моей кровью, жизнь висела на волоске, но я смог достать пистолет.

В районе занятой немцами деревни Александровка, что на Волхове между Новгородом и Питером (когда-то в ней размещались знаменитые аракчеевские казармы), были большие склады боеприпасов. Их надо было уничтожить, но из-за леса они видны не были. Пришлось переходить линию фронта и по радио корректировать огонь. Пошли я – корректировщик, радист с громоздкой и неудобной радиостанцией 6-ПК (как говорили: «6-ПК не работает пока, только нажимает шею и бока») и солдат с аккумулятором. На этот раз все обошлось. Немцы нас не запеленговали. От склада ничего что осталось. Но, возвращаясь, столкнулись с нашим передовым охранением. Нас посчитали немецкой разведкой и развернули пару пулеметов. Выручил громкий мат. Нас не только узнали, но и накормили. Командир дивизиона капитан Зинченко за это мне объявил благодарность: «Ты хоть и еврей, но молодец», – налил кружку водки и дал кусок хлеба с колбасой. Я не знаю, что он написал в боевом донесении, но вскоре стал майором и на груди у него засверкал новенький орден Красного Знамени.

Готовилось наступление. Требовался «язык». Мы пошли небольшой группой. Ушли в ночь. Удачно пересекли линию фронта и углубились в лес, но рассредоточились и в густом кустарнике потеряли друг друга. Я остался один. Спрятался за большую кучу сучьев и веток. Немцы, видимо, были где-то недалеко – виднелась небольшая тропинка. Чувство одиночества и беспомощности охватило меня. Как все сложится? Было страшно. Почему-то вспомнилась мама. Как она, бедная, переживет похоронку? А папа? На финскую он провожал меня до самого вагона. Забравшись в теплушку, я обернулся. У папы на глазах висели крупные слезы…

Было еще темно, но ночь уже начала таять. На тропинке появилось размытое пятно, постепенно принимающее человеческий облик. Немец! Я оторопел. Дыхание перехватило, сердце учащенно забилось. Он был без оружия в расстегнутом френче. Бледное немолодое лицо, впалые небритые щеки, нечесаные волосы. Какой-то дохляк или больной. Немец подошел вплотную, наверное, искал укромное местечко. Я застыл, напрягся до предела. Дрожь волнами пробегала по телу. Удар был сильный. По голове. Оглушенный, он зашатался, но устоял. Глаза стали огромными, квадратными, подбородок мелко дрожал. Он не мог произнести ни слова, лишь прерывисто дышал. Я боялся, что он заорет. Наведя пистолет на грудь, тихо, но внятно приказал: «Kein Laut, Kein Wort, oder – alles – Tod!» – «Ни слова, ни звука, иначе – конец – смерть.» Он умоляюще посмотрел на меня, втянув в плечи голову, и путаясь ногами, покорно побрел.

На батарее это произвело фурор. Все приходили посмотреть на фрица. А он сидел и тупо смотрел в землю, ожидая своей участи. Я чувствовал себя именинником, хотя ничего героического не совершил. Просто повезло, немец попался покладистый. Был бы с оружием, да покрепче, сценарий мог быть совсем иным.

Командир дивизиона Зинченко, так же, как и в прошлый раз, торжественно объявил благодарность. Снова налил кружку водки, дал кусок колбасы. Водку я чуть пригубил – она никогда не доставляла мне удовольствия, а колбасу проглотил почти не жуя. Я, как и всегда, был голоден. Немца отвезли в штаб. Он оказался каким-то писарем, что-то знал, что-то рассказал. А через некоторое время Зинченко получил второй орден Красного Знамени. Но не пошли ему в прок эти ордена – попал под бомбежку и, как говорят, «погиб смертью храбрых».

Однажды возле нас сбили немецкий самолет. Летчик, выбросившийся на парашюте, приземлился  рядом. Его фамилия оказалась, как и моя, Кауфман. Это случайное совпадение наш слишком ретивый политрук понял по-своему и послал депешу в «Смерш», что я, мол, немец и мне нельзя доверять защиту Родины. В то время вышел указ об отзыве с фронта всех западников и советских немцев. Мной заинтересовались, начали таскать. Все мои доказательства не убеждали. Пришлось прибегнуть к решающему алиби, доказывающему мое еврейское происхождение.

В январе 1942 года была предпринята попытка силами нескольких армий, в том числе нашей 52-й  в районе деревни Мясной Бор, что севернее Новгорода, осуществить прорыв и, дойдя до Любани, соединиться с другими армиями, и снять блокаду с Ленинграда. Бои были жестокими, и деревня свое название оправдала. В прорыв вошла 2-я ударная армия. Им, однако, требовалось подкрепление. Наш полк раздели поровну, одну часть оставили на месте, а другую – придали 2-й Ударной. При дележе комбат капитан Строганов ткнул в меня пальцем: «Ты останешься». Я умел готовить данные и стрелять по карте, что на нашей батарее умел лишь он и я. А та, вторая половина, ушла в прорыв. Ее судьба – это судьба Второй ударной, власовской. Ее теперь знают все.

Затем Ленинградский фронт, попытка снятия блокады с севера. Сенявинские болота, Торфяные поселки. Попал под бомбежку. Засыпало землей. Контузило. И до сего времени плохо слышу на одно ухо. Блокаду не прорвали, захлебнулись активностью немецкой авиации.

Следующая попытка прорыва была зимой 1943 года. В этих боях я, как обычно, сидел на наблюдательном пункте, и корректировал огонь. Немцы засекли. Первый снаряд разорвался за моей спиной, второй – впереди. Я все понял – вилка. Очнулся в санбате. Осколком легко ранен в руку, но взрывной волной сбит с высокого дерева. Падение тормозили густые ветви. Это меня спасло. Сломаны лишь обе руки. Три мучительных месяца в госпитале в городе Боровичах, что под Питером. Обе руки в гипсе, вместе с пальцами. Какой ужас без рук! Медсестры – девочки десятиклассницы, почти мои сверстницы, не только кормили ложечкой, но и водили в туалет, купали. Я сгорал от стыда. Из госпитальных впечатлений запомнилась смена обстановки. После нескольких лет жизни на передовой, в землянке, сна, не раздеваясь, грязи, вшей, коптилки из солярки, вечного чувства голода и ежесекундного ожидания смерти. И вдруг – чистая постель, электрическое освещение, еда из тарелок, чай из стаканов и звук легких женских каблучков. Не верится. Не сон ли? Только здесь понял, как по всему этому изголодался, с каким наслаждением, с жадностью впитывал.

 Продолжение следует

 

 

 

Наш календарь
30 31 01 02 03 04 05
06 07 08 09 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 01 02 03
Контакты

2013 © Еврейская религиозная община

185000, Республика Карелия,
г. Петрозаводск,
ул. Герцена, 18,
тел.: (8142) 78-39-38
e-mail: talit@karelia.ru

Сайт создан в
Студии Медиавеб